Продавец сантехники

Когда я увидел ее в первый раз, она выглядела достаточно нелепо, чтобы внушить мне абсолютное доверие. Навязала на голове шелковый бант, обвесилась абстрактными украшениями, размазала индийские чернила под глазами. Бледность ее лица пугающе надвигалась на меня. Кажется, она страдала малокровием, поэтому часто пила напитки красного цвета. Рамина стояла в ночном клубе у стены и озиралась.

Я знал, с кем она пришла, но не успел заметить когда.

Мой друг Владлен отправлял ей всю ночь бесконечные сообщения. Он даже не заметил, что в его коктейле плавала канцелярская скрепка. А потом он сорвался с места и помчался за ней. Я в первый раз слышал, чтобы он анонсировал кого-то как «девушку своей мечты».

Он встретил ее на улице. Она шла в красных гетрах с книжками под мышкой. Он догнал ее и проводил до дому. На следующий день мой друг, который никогда не пользовался мобильной связью, купил себе телефон, чтобы звонить своей суженой. Так он о ней тогда думал.

Неподдельный интерес проснулся в ту ночь в моей груди. И жар в крови. Не зря, как выяснилось.

И вот она стоит у стены. Такая одинокая и любопытствующая. Люди озираются на нее с непониманием. Она – бледная ворона в дамасской шали. А я пляшу под песни Боба Марли в окружении самовлюбленных хипстеров и смотрю в ее серые глаза time to time. В первый раз я видел такие глаза, которые смотрят сквозь. Тотальная отстраненность – животный магнетизм, водопад сознания на пару страниц, который мне нужно дешифровать.

Вдруг на мое плечо кто-то кладет руку:

- А это правда, что у вас больше тысячи пластинок в коллекции?

Я отшатнулся от нее и исчез в беснующейся толпе. Больше мы в этот вечер ни о чем не говорили. Не знаю - чего я испугался в тот момент? Но сейчас, спустя время, я понимаю, что тогда сработал инстинкт самосохранения. В этом человеке таилась демоническая опасность. В ту ночь я пытался бежать. Не получилось.

В следующий раз я увидел ее в доме того самого друга, у которого скрепка плавала в бокале.

Она сидела на его кухне, закинув ногу на ногу, в джинсах и белой майке, что-то вещала и пила гранатовый сок. Я поперхнулся простым «Привет».

Она ничего не ответила. Только улыбнулась. Так вроде бы загадочно – с вымученным шармом.

Мы до утра проболтали о фильмах Джармуша, о значении денег в жизни человека и песнях Ника Кейва, которые она никогда не слушала, а я знал наизусть.

Через пару недель я позвонил ей. Было похоже, что она обрадовалась. Спустя несколько часов она шла мне навстречу под проливным дождем. Без зонта. Мокрые волосы. И снова эта тушь под глазами.

Я повел ее в любимую чайную. Она грела руки над свечкой. Заказала зеленый чай и мед с клюквой. Я пил жареный мате, как обычно.

Мы болтали. Она рассказала о своих любимых книжках. Заметила, как бы между прочим, что немного пишет.

Ну, блин. Я прочитал в своей жизни не так много книг. Любимый писатель – Салтыков-Щедрин. Так что литературную тему мне было поддерживать неинтересно.

Мы снова вышли под дождь. Гуляли и бесконечно о чем-то рассуждали. Каждый боялся, что может наступить молчание, и заранее старался его опередить. Мы даже намеренно перебивали друг друга, создавая таким образом искусственный ажиотаж. Уже светало. Я проводил ее до подъезда. Сказал: пока. И быстро пошел прочь. Мне было неловко прощаться с ней – неловко провожать. Не знаю почему.

С тех пор мы виделись регулярно. Я просто отправлял ей сообщение: во сколько? Она отвечала: 7.30.

И мы встречались на перекрестке, куда она пришла ко мне тогда под проливным дождем без зонта.

Я приносил ей каждый раз много музыки. Начал с Кейва. Она давала мне Набокова. Том за томом. Я даже не успевал все это читать. Она – слушать.

Однажды мы долго слонялись по смутным улицам - с мутными мыслями в головах. Потом зашли в бар погреться. Я заказал двести граммов коньяка. Она снова пила красный сок из соломки. Мне казалось, что в том стакане плещется моя невинная кровь, и вот она лакомится ею не спеша. В результате я сам напился, помню, что свалился со стула в какой-то момент.

О Боже, в ту ночь я был, наверное, очень разнуздан. Может быть, даже пытался засунуть руку ей в промежность.

Но все-таки проводил в результате до подъезда. Как всегда, быстро ушел. А потом отправил такое предложение, сидя в ночном тарахтящем такси: «Ты мне очень нравишься».

Даже в детском саду я никогда такого не заявлял.

Я ждал ответа и слушал бешеные удары своего сердца.

Она написала: «Ты мне тоже. Спокойной ночи».

Более сухого и холодного ответа я не слышал в своей жизни.

Мне 26.

Несколько недель мы не общались. Но вскоре я не выдержал и позвонил. Позвал ее в кино.

С тех пор наши отношения несколько изменились. Пропал всякий намек на амурность – я подавил свою похоть. Мы стали друзьями. Точнее – я стал ей другом. Хотя само по себе мне это слово до сих пор претит. Как таковых, друзей у меня нет.

Я против дружбы.

Позже я узнал, что все это время она спала с сорокалетним мужиком, который ездил на большой тачке. Какой-то бизнесмен с потрепанным лицом. Он давал ей деньги, покупал одежду. С ним она ездила в Париж. Прислала мне открытку оттуда с неровной надписью на обороте: «Скучаю». А сама, наверное, за пять минут до этого имела секс с этим дядей.

Но открытку я все-таки не выбросил. Там был нарисован какой-то жуткий мужик с перекошенным лицом. Он до сих пор висит над моим столом и осуждающе смотрит.

А еще из города Парижа она прислала мне как-то сообщение: «Сижу в Virgin. Собираюсь сп….ь диск Боба Дилана. Стоит?»

Я написал в ответ: «Купил майку с совой».

Она пыталась меня шокировать – я решил прихвастнуть.

И вот сейчас я ничего не делаю. Просто думаю о ней. И мои коллеги, такие же продавцы сантехники, уже начинают обращать на это внимание. Тупо на меня таращатся. Но какое им до этого дело, собственно говоря? Так нет, уставились и смотрят.

Кретины.

И все-таки мне нравится моя работа. Я не очень напрягаюсь и получаю за это деньги, которые могу вольно тратить. Я давно для себя решил, что буду жить так, как живется. А потом женюсь, заведу кучу детей и уеду в глухую деревню. Буду пахать землю и пить парное молоко, которая моя жена сможет осторожно разливать в большие глиняные кружки.

Я часто делился с ней своими планами. А она смотрела на меня, как на умалишенного, и уверенно заявляла, что я еще передумаю. И она оказалась права. Я передумал. И вообще, жизнь свою изменил.

Или меня изменила жизнь, кто знает?

Я даже не могу сказать, что любил ее. Это было какое-то особенное чувство. Новое для меня. Мне было плохо в ее отсутствие. Но и присутствие казалось омрачающим. Я знал, что в ее жизни мне отведена совсем незначительная роль – вроде евнуха-сопроводителя, сообщника в страданиях, тайного мальчика для битья.

Когда мы встречались - постоянно спорили. По любым поводам. Она была очень нервозной. Могла просто развернуться и пойти в другую сторону, если я смел ей перечить. Тогда мне приходилось бежать вслед и лепетать извинения. Вывести ее из себя ничего не стоило. Однажды я сказал: «Перестань кричать, как шизофреник!»

Мы смотрели вместе кино. Часами его обсуждали. Слушали вместе музыку. Ходили на концерты и по магазинам. Однажды я купил ей красный жилет. Как только мы вышли из магазина, она тут же отдала мне деньги. Я даже не обиделся на нее. Просто она была такой. У одних брала – другим отдавала. А мой жилет так ни разу при мне и не надела.

Как-то раз она ночевала у меня дома. Помню, как Рамина поедала курицу, вцепившись в нее длинными пальцами, и говорила в это время, как ей жалко невинно убиенных кур. А потом расплакалась у меня на коленях.

Я гладил ее по светлым волосам и рассказывал, как мне пришлось когда-то самому убить в деревне курицу. Тогда она вскочила, посмотрела с ужасом и забилась в самый дальний угол. Там она просидела ровно час. Я уложил ее спать в родительской спальне. Сам просидел всю ночь на кухне.

Не мог уснуть.

В восемь утра мы вместе побрели на остановку. Она – невыспавшаяся и злая. Я – еще более невыспавшийся и неудовлетворенный. Мы ехали в пустом старом автобусе, залитом ярким светом. Я – в свою контору, продавать сантехнику. Она – домой. Все это являло собой какую-то до слез унылую сцену. Вроде как картинку из будущей жизни, которую я мог ей предложить.

Потом она связалась с каким-то дизайнером. Он катал ее на красной спортивной тачке и кормил в дорогих ресторанах. Я не знаю, что она в нем нашла. Наверное, ей было просто скучно.

Я думаю, они активно трахались. Но со мной она этого никогда не обсуждала. Мы вообще почти не касались темы секса, как будто бы на нее было наложено табу.

Однажды она встретила в книжном магазине мою бывшую подружку, когда та покупала Буковского, – и ядовито помогла ей вытащить книжку с верхней полки. Мне показалось, что она немножко к ней ревновала. Просто из эгоизма, из неприятия того, что кроме нее на свете еще кто-то смеет существовать.

Со мной она в первый раз попробовала марихуану. Потом носилась весь вечер по квартире и распевала песни Вертинского. Пела про бананово-лимонный Сингапур и китайчонка. Я даже удивился, откуда она знает такие тексты. Она нередко меня удивляла. Этого у нее было не отнять.

Дизайнер на красной тачке был не единственным ее увлечением. За ним последовал певец из местной рок-группы, которая примитивно играла исключительно музыку рэгги. Она брала у него интервью. Ну, и вроде влюбилась. Но это мы, конечно, тоже не обсуждали. Я просто видел, что она ходит какая-то возбужденная и больше обычного огрызается.

Скоро я узнал, что она переписывается с каким-то типом из Москвы. Он ей даже советовал книжки. И она все это так всерьез принимала, как слова оракула.

Диск закончился. Решил поставить безумного старика – Мамонова.

Как-то она заявила, что собирается окончить свой лицей и уехать в Москву, поступать в университет. Я посмеялся над ней и не воспринял это всерьез. Как выяснилось, зря.

Мы ругались все чаще. Она становилось все взрослее. Я видел, что ей тесно в этом городе – все время не хватает чего-то. Она жадно глотала воздух и никак не могла надышаться, была рыбой в пакете с водой. Я, конечно, грустил. Но ничего поделать с этим не мог. Я просто чистил гребешок, сидя на скамейке, а она в это время высчитывала что-то по своему лунному календарю. Городская романтика действовала на нее одуряюще. От скуки и безделья она с легкостью соскальзывала в праздность – шатаясь со мной вдоль реки. Как тягловой лошади, привыкшей возить гробы, Рамине не хватало груза. Мнимая легкость бытия лишала ее возможности развернуться в натуральную величину. Это было очевидным, и, чтобы вырваться, наконец, ей нужно было уехать. Я сам спровоцировал ее побег из карточного дома на берегу обмелевшего моря.

Был случай, когда мы не спали всю ночь. Встретили рассвет у моря. Пили сок из одной банки, говорили о Боге и божьих людях, рассматривали ржавые корабли в порту. Она рассказывала мне о чудесах Вселенной и о своих вымышленных полетах к звездам. Рассказывала так, как обычно читают сказки детям перед сном. Но было утро. И мы убегали по причалу от поливальной машины, держась за руки. Смешно. Общаясь с ней, я действительно стал романтиком. Хотя все друзья называли меня законченным циником. Им бы и в голову не пришло, что я убегаю по причалу в шесть утра с какой-то девчонкой от поливальной машины.

Время от времени она декламировала свои стихи, написанные без рифмы и ритма. Уж лучше бы говорила о звездах. Сначала я сопротивлялся, как мог, а потом перестал. Я всегда говорил ей:

- Зачем писать? Не вижу в этом никакого смысла. Лучше говорить!

На это она жутко обижалась. И лепетала, что любит изящную словесность. Мне бы и в голову не пришло такое: мало того, что словесность, так еще и изящная. Но она старалась выражаться многосложно. А я парень простой и неискушенный. Люблю макароны по-флотски.

И вот внезапно она исчезла из моей жизни - на пару недель. Это было летом. А потом так же внезапно появилась – с загаром и фальшивыми ужимками. Я видел, что она влюблена. Мне было неприятно.

- Ну и где ты была?

- В Самаре, с бабушкой.

- Не гони.

- Ну ладно, я была в Италии со своим новым любовником. Он музыкант. Подарил мне солнечные очки и угощал розовым шампанским. Доволен?

Скажу честно, у меня был шок. Я не ожидал от этой женщины такого. Она даже осмелилась показать их совместные фотокарточки. Вот они стоят на фоне итальянских развалин. А вот – мило болтают в кафе.

Смотреть было тошно.

Все лето она провела в нашем городе. А в сентябре смоталась в Москву.

Я никогда не забуду сцены прощания.

Лил дождь. И вот она - появилась из-за поворота с растекшимися чернилами, в ажурных колготках и дамасских шелках.

Мы уселись в кофейне. И я весь вечер с трудом удерживал слезы. Кажется, я вообще никогда не плакал. Может быть, в детстве, когда обжегся в луна-парке красным компотом из термоса.

Она делилась со мной своими грандиозными планами и просто сияла. Билет на поезд уже лежал у нее под сердцем. Вот дрянь, бросает меня здесь одного.

Но я изо всех сил изображал безразличие. Презрительно на нее смотрел и много курил, тактично придвигая пепельницу к середине стола. После этого вечера я бросил курить.

Когда мы прощались у ее подъезда, я совершил самый несуразный поступок в своей жизни. Подарил ей гайку. Ну, какую еще память о себе мог оставить скромный продавец сантехники? – конечно, гайку. Разводной ключ я вручить не осмелился.

Сейчас мой начальник заглянул в кабинет и укоризненно на меня посмотрел. Плевать.

Из поезда она написала мне какую-то предательскую чушь. Я не стал отвечать.

Но уже через несколько месяцев был у нее.

Вот я стою на перроне со спортивной сумкой в ногах и жду, пока эта женщина явится меня встречать. Опоздала на сорок минут. Это же надо - так поступить с другом. И вот явилась. Невыспавшаяся, в дурацком парике набекрень. Что-то пробормотала в оправдание. Схватила меня за руку и потащила под землю. В метро парик свалился с нее, пока мы стояли на эскалаторе. Она сказала кокетливо: «Пардон», - и улыбнулась мне, как незнакомцу. Она жила в жуткой глуши, на самой окраине города. До ее жилища мы ехали минут пятьдесят.

Дома меня встретил ее пустой холодильник и жуткий бардак. Надо отметить, что она всегда была неаккуратной. Все стены обклеила какими-то вырезками из журналов. На двери в туалете у нее висел портрет мужика, похожего на Троцкого.

- Ты стала коммунисткой?

Чтобы хоть как-то передвигаться по комнате, нужно было поднимать матрас к стене. Повсюду валялись ее трусы. Мы сидели на кухне и пили чай без сахара. На плите стоял грязный кофейник. Она похудела. Бледность усилилась. Но сияние как будто осталось. Рассказывала о своем университете и новых приятелях. Я вручил ей стопку дисков. Она подпрыгнула к потолку и сказала:

- Это как раз то, чего мне здесь не хватало.

Потом она помчалась в университет – на свои пресловутые лекции. Я поплелся за ней. Бродил по унылому торговому центру, пока мой дружок усердно учился. А что мне еще оставалось делать? Только разглядывать на стеклянном куполе животных из китайского календаря.

Меня очень заинтересовал петух.

Вечером мы ужинали в японском ресторане в компании ее нового приятеля. Они вместе учились. Приятный парень, кстати. Видно, что не дерьмо и имеет хоть какое-то представление о благородстве. Именно так я ей о нем и сказал. Она ответила:

- Благородство? Это какой-то архаизм.

Я впервые попробовал эти ужасные суши. Она много смеялась и пила красное вино. Я предложил ей заказать розового шампанского, чтобы все было точно как в Италии. Она отказалась.

На следующий день еще один ее приятель (о, сколько их!) разбудил нас звонком в дверь. Мы спали в одной кровати под общим покрывалом. Без всякого секса, разумеется.

Весь день потом катались втроем по пасмурной Москве. А ночью мы с Раминой явились в пафосный ночной клуб. Скромно сидели на диванчике и о чем-то болтали. И тут ее стал клеить какой-то лысый мужик в костюме. А ко мне в это время подошел пьяный чувак и сказал на ухо:

- You are the best guy on this party!

Домой мы приехали в шесть утра. Она варила на кухне кофе и пританцовывала в своей инфантильной пижаме с сердечками.

И снова мы спали в одной кровати. Я слушал ее неровное дыхание и гладил по голове, когда она кричала что-то. Может, ей снилась птицеферма. Не знаю.

Через неделю я уехал. Мы стояли на вокзале. Она посмотрела на меня внимательно и сказала:

- У тебя глаза, как у грустного ослика в фильме Кустурицы.

- Ты мистик, Рамина. А я – социалист. Я тайно мечтаю все отобрать и разделить. И землю могу пахать, если придется.

- Ты ошибаешься. У меня есть вполне земные желания. Знаешь, чего я хочу больше всего?

- Ну, и чего же ты хочешь?

- Я хочу большой дом, чтобы в нем было много картин на стенах, и чтобы над каждой горела отдельная лампочка. Понимаешь? Над каждой картиной своя лампочка.

Я думал: и какими могли бы быть эти картины? Наверное, унылые пейзажи, лишенные всякой перспективы.

Несколько месяцев мы скупо переписывались. Точнее я писал ей много, но она все время была чем-то занята. А однажды вообще перестала мне отвечать. Молчала неделю. Тогда я позвонил. Оказалось, что она не выходит никуда из дому и сидит там с жуткой хандрой. Она сказала, что сходит с ума. И тут я вспомнил, как обозвал ее шизофреником. Да, я отчетливо это вспомнил. И пожалел. Может, накликал тем самым беду?

- А ты будешь со мной общаться, если я стану сумасшедшей?

- Рамина, этой темы я не хочу касаться даже длинной палкой. Если ты сойдешь с ума, это будешь уже не ты. Как я смогу с тобой общаться? Нет, я не смогу.

- У меня в голове все ужасно спутано. Я ничего не могу понять.

- А ты постарайся смотреть на вещи проще. Не надо сейчас читать Кафку. Почитай Чехова, например. Я очень тебя прошу, почитай Чехова. У него все просто.

- А если это не поможет, что тогда?

- Тогда выйди из дому и прогуляйся по улицам. Купи себе новой одежды, загляни в бар, в конце концов.

После этого диалога я очень за нее переживал. Честное слово. Просто не находил себе места. Но пришла весна - и ей стало легче. Тогда я снова приехал к ней в гости. Она уже перебралась в центр и стала ездить исключительно на такси.

Она познакомила меня со своим другом-американцем - Джерри. Он родился в Нью-Йорке. Работал когда-то на Манхэттене курьером и говорил мне:

- Как русская молодежь может понимать фильмы Вуди Аллена? Там же исключительно американский юмор.

Я смотрел все фильмы Вуди Аллена. И хорошо понимал его юмор. Мне понравился этот американец. Хотя у него с юмором явно были какие-то проблемы. Но общий язык мы все-таки нашли. Он слушал ту же музыку, что и я. Для меня – это некий тест. Его не все проходят.

На следующий вечер дома у Джерри была вечеринка с пиццей и вином. Он жил в шикарном лофте на Никитском бульваре. Имел склонность к декадансу, любил приглашать к себе много гостей и демонстративно среди них засыпать. Такой юмор, конечно, был по мне.

Еще там была женщина, которая напомнила мне мою давнюю подружку – ту низкорослую любительницу Буковского.

- Высоцкого?

- Буковского, Рамина. Ты же сама помогала ей доставать его с верхней полки.

Весь вечер, сидя на мягких пуфах, мы проболтали с этой дамой. Рамину такое положение дел, похоже, взволновало. Она как будто случайно пролила на мою собеседницу липкий пунш.

Но дальше ситуация развивалась еще хуже. В квартиру Джерри явился тот самый ее друг, с которым она ездила в Италию, – известный музыкант. Вроде.

Мы говорили с ним на балконе, смотря на алеющую кремлевскую звезду, хотя я и не склонен был слушать бестолковые речи из уст Великих Персон.

Но он показался мне приятным малым, только я был очень пьян. Мое мнение может быть необъективным. Он спрашивал, был ли у нас секс? Я честно сказал: нет. Но как мне хотелось сказать в тот момент: да. Как мне хотелось это сказать, читатель.

А потом она уехала с ним. Я остался ночевать у американского друга. Улегся один на холодный матрас и долго слушал, как вода перекатывается в канализационных трубах.

Этого я до сих пор не могу ей простить. Уехала в ночь с этим мужиком.

Как-то она написала мне сообщение: «Как жизнь?» Я ответил: «Как чудо».

Прошло еще несколько месяцев, и вот я снова был у нее. От раза к разу она менялась все больше. Становилась далекой и вообще другой. Мы с трудом говорили, она часто раздражалась. Даже упрекала меня в том, что нужна мне как сопровождающая по музыкальным и одежным магазинам. Конечно, это было не так. Но разве я мог ее переубедить?

«Ты приезжаешь сюда, как на ярмарку. Это смешно», - говорила она мне.

Она стала ходить в какую-то театральную студию и даже хотела меня туда затащить, но я не позволил.

Я вообще отношусь к искусству определенным образом. На большом расстоянии. Я люблю секс, красивые тачки и хорошую музыку. Это все.

Кто-то считает меня ограниченным человеком. Мне все равно.

Начальник снова заглянул. Но не стал ничего говорить. Просто с треском захлопнул дверь.

И вот зимой я снова был на этой Ярмарке Тщеславия. Мы приехали вместе с Владленом. На несколько дней. Морозы стояли дикие. Телефонная трубка примерзала к уху. Я позвонил ей, предложил встретиться. Но она отказалась. Сослалась на депрессию.

- Рамина! Ты только что вернулась из Японии… Какая может быть депрессия?

Но, похоже, у нее и правда было серьезное расстройство ума. Она и двух слов и связать не могла. Что-то робко блеяла мне в трубку.

Я снова стал за нее переживать. Перед отъездом позвонил еще раз, и услышал с той же неумолимостью слово с двумя «с»: депреССия.

Что могло спровоцировать депрессию у девятнадцатилетней девушки, которая получает хорошее образование, живет в центре города в огромной квартире и регулярно ездит за границу, я не мог представить. Но, видимо, на это были какие-то причины, мне неизвестные. Или даже – недоступные.

Наступила весна. И она снова ее спасла. Ей стало легче. Я был рад.

В начале лета она приехала в родной город. Мы проболтали всю ночь. Сначала сидели в кофейне. Потом гуляли под дождем. Она ассоциируется у меня с дождем и с красными напитками – с красным дождем. На этот раз она собиралась в Нью-Йорк. Я дал ей с собой хороший путеводитель и список дисков, которые надо для меня приобрести.

Она стала спокойнее. Изменила прическу, манеру говорить. Но взгляд остался таким же блуждающим. Я вспомнил нашу первую встречу, когда увидел ее подростком в ночном клубе. Вспомнил, как она смотрела сквозь предметы, не думая о них. Вспомнил ее асоциальный кураж.

Несмотря на то, что в ее прекрасном лице я многое потерял, я рад, что она уехала из этого города. Она бы здесь просто не выжила. Вокруг слишком много дикости. А она имеет склонность к декадансу и любит рисовать в блокноте тушью.

Хотя, может быть, уже и не любит.

Теперь она, конечно, подросла. Пишет роман. Вот собирается в Нью-Йорк. И я даже могу попросить ее привезти мне оттуда пару дисков. Приятно.

В тот вечер она хвалила мою рубашку и говорила, как хорошо я выгляжу. А еще подарила плакат с Че Геварой. Она думает, что он все еще мой кумир. Забавно, насколько устаревшие у нее представления обо мне. Наверное, подумала: «Ах, этот тип, кажется, еще любил Че Гевару – подарю-ка ему этот портрет. Ему скоро семьдесят? Ничего, приклеит над тумбочкой».

На следующее утро мы поплелись в очередной торговый центр. Она захотела купить какие-то шмотки. Ну, и я был ее компаньоном. Она флиртовала с продавцами. Я чистил гребешок как всегда, стоя в тени безголового манекена.

Потом мы уселись в пустом кафе у неработающего фонтана. Она курила, хотя делать это там было категорически нельзя. Но она всегда нарушала мелкие запреты. Уборщица елозила мокрой шваброй у наших ног. Я смотрел на свое отражение в полу. Мне хотелось заткнуть уши и не слышать, о чем она говорит. Хотелось самому схватиться за метелку, как делают монахи в буддистских монастырях. Разгребать сухие листья и думать о том буйке в Сиамском заливе. Вместо этого я обнаружил волос в ее мороженом.

- Знаешь, а позавчера я переспала с тем дизайнером. Помнишь его? Да, пошли в дешевый мотель и трахнулись. Он кончил мне на живот три раза. И конечно, мне пришлось платить за номер.

Ну, что я мог на это сказать? Просто молчал. И размешивал в чашке сахар.

- Зачем ты это сделала? Ты его любишь?

- Нет. А причем здесь любовь? Ты все-таки романтик.

- Да нет.

- Мне было интересно. Знаешь, ностальгия. Мы встретились в ночном клубе. Ну, и он записал мой новый номер. А на следующий день я ловила такси, чтобы ехать в аэропорт – менять билет. Остановилась машина. И… там был он, представляешь?

- Как это пошло. Ты за кого меня принимаешь? За идиота, что ли?

- Но это чистая правда. Этот город всегда был тесен. Ты разве не знал?

- Не до такой степени, дорогая. Переспала. Отлично. В конце концов, это твое личное дело. Можешь даже выйти за него замуж – будешь подметать крошки на кондитерской фабрике.

Вот такими диалогами радовал меня любимый человек – чистой правдой с грязными подробностями.

Потом мы отправились на пляж, не заплатив по счету. Платить было некому. Пустой торговый центр. Только уборщица угрюмо вощила кафель с оставшимися после нас следами.

Она лежала на полотенце. Худая и отрешенная. Я писал на песке ее имя и тут же стирал.

Когда мы плавали, я вспомнил: «Кончил на живот три раза». В этот момент я чуть ее не утопил. Мимо проплывал ребенок на надувном матрасе, и это ее спасло.

Мы говорили о ее мужике, том самом музыканте.

- Ты его-то хоть любишь?

- Не знаю. Почему тебя так волнует вся эта любовь?

- Как что-то непонятное, наверное.

Она заснула. А я рассматривал веснушки на ее носу.

Всю неделю мы практически не расставались. Я снова обрел своего дружка - и тем был рад.

Владлен катал нас на своей машине. В окна светило солнце. И мы сидели на заднем сидении, как две вороны в больших очках. Не спали вместе.

Я даже представить не мог, чтобы у меня был секс с этой женщиной. Ведь это небожитель с веснушчатым носом. А разве может быть секс с небожителем? «Нет» – мой ответ.

Она звала меня в Москву. А я говорил:

- Ну, и что я там буду делать, по-твоему?

- Будем жить вместе.

- Это не ответ. Тут у меня есть работа и парализованная бабушка. А что там?

- Там есть я.

И она действительно была там. А я здесь. Мое сердце сжималось при мысли об этом.

Осенью после ее отъезда я снова начал курить. Причем одну за другой.

В этом городе мне было некому сказать даже: «Привет». Вокруг прохаживаются чужаки с глупыми лицами. Смешно. И в то же время я отчетливо понимал, что где-то там живет она – в другом городе, с другими ландшафтами. И если раньше я хотя бы каким-то намеком в ее жизни присутствовал, то теперь – выпал из нее совсем. Она попросту обо мне забыла. Я лишь остался незначительным штрихом из прошлого, забытым наваждением, мнемоником, солнечным бликом на рукаве. По инерции мне еще можно прислать открытку из Ниццы или рассеянно поздравить с днем рождения месяц спустя – но не больше. Я остался позади – в забытой и утаиваемой теперь жизни.

Однажды ночью раздался телефонный звонок.

- Рамина? Какого черта ты звонишь мне в три ночи? Это свинство. Я давно сплю.

- Я внизу. Под твоим окном, сижу на скамейке, и мне плохо. А у тебя, кстати, горит свет.

- Ты, наверное, в другое окно смотришь. У меня свет давно не горит.

Я натянул штаны, майку. И побежал вниз. И вот действительно она. Мой ангел сидит на лавочке и мерзнет. Только у соседнего подъезда – перепутать несложно.

- Что ты здесь делаешь?

- Я приехала на один день, потому что мне очень нужно с тобой поговорить.

- Что случилось, Боже?

- Я влюбилась.

Этого я услышать от нее никак не ожидал. Видит Бог.

- В кого?

- Ему сорок. У него голубые глаза и красивый острый нос. Я думаю о нем постоянно. Страдаю энергоизбыточностью и пишу стихи. Не знаю, что делать?

- Чем, черт возьми, ты страдаешь?

- Энергоизбыточностью.

Мы проговорили до утра. Я дал ей совет: если любишь человека, будь с ним и ни на шаг от него не отходи. Этот совет мне стоил, наверное, половины жизни. Днем она улетела. Вот так.

Через неделю Рамина прислала мне сообщение:

«Вот стихи, которые я ему посвятила. Дура!

…Ты был суров, пронзителен и смел. А я боялась даже оглянуться.

Ты увлеченно говорил и что-то ел. В моей душе твои глаза сомкнутся».

Пи…ц. Дошло до того, что она присылает мне куплеты, которые посвящает своим мужикам. И куда это годится?

Начальник только что угрожал, что меня уволит. Плевать.

Неужели она не понимала, что мучила меня?! Я не знаю ответа на этот вопрос. Если понимала, то неужели она была настолько жестокой? Я отказываюсь в это верить. Она же небожитель с веснушчатым носом. А разве небожитель может быть жесток? Не верю я в это.

Из Нью-Йорка она написала: «Купила тебе два диска, из тех, что ты заказывал. А еще посвятила тебе свою прогулку по Бродвею. Ты рад?»

Ну конечно, я был рад. А как же иначе? Вспомнила обо мне в большом городе, на длинной улице.

Нью-Йорк, кстати, один из тех городов, в которых я бы хотел когда-нибудь оказаться. А она любила Париж и песни Сержа Гинзбурга. Мы часто спорили об этом.

Вечер. Скоро закончится мой рабочий день. А я так и не продал ни одного унитаза. В голове только она – веснушчатая бестия.

Недавно я наткнулся в книжном магазине на книжку Бродского. Вспомнил, что это ее любимый поэт. Ну - и купил ее. Пришел домой. Открыл книгу на первой попавшейся странице и прочитал следующее:

Раньше, пятно посадив, я мог посыпать щелочь.

Это всегда помогало, как тальк прыщу.

Теперь вокруг тебя волнами ходит сволочь.

Ты носишь светлые платья, и я грущу.

Я не люблю поэзию. Но в тот вечер в третий раз в жизни я плакал. Думал послать ей такое сообщение – с отрывком из этого стихотворения. Но потом решил, что это будет слишком претенциозно.

Стихи – так банально. Предпочитаю – музыку. Когда от нее мне приходят в смс какие-нибудь стихи, я их сразу же удаляю. Такая уж у меня привычка.

Но эти стихи я навсегда запомню. Пусть первую строчку про щелочь высекут у меня на надгробье.

Недавно она написала мне, что у нее не складываются отношения с тем парнем, в которого она влюбилась. Я ответил, что если он не женится на ней, то я его застрелю из двустволки, которая валяется на чердаке моей парализованной бабушки.

А ведь знаешь, читатель, из-за этого человека я бы действительно пошел на убийство. А потом меня бы судили. Но я знаю, что сказал бы судьям в свое оправдание:

- Ведь это – небожитель. Я защищал ангела. За это может судить только Всевышний.

И все-таки она права – я романтик.

Какой-то мужик издевается над моей женщиной. У меня сердце обливается кровью при мысли об этом. Я готов носить ее на руках и улететь вместе с ней на седьмое небо, а он – издевается.

Это непереносимо. Она переживает.

Пишет, что плачет. Даже - плачет. И я грущу вместе с ней.

«Он жарко меня целует, а потом говорит, чтобы я держалась от него подальше…»

Вот такого рода жалобные сообщения мне от нее приходили. Каждый день. Она явно страдала. И была на грани невроза. А этого я боялся больше всего. Ей ни в коем случае нельзя хандрить. Иначе – она становится сама не своя. И я ее теряю. А мне никак нельзя ее терять. Ну - никак. В этом случае я начинаю сам теряться. Становлюсь неприкаянным.

Из-за нее я даже полюбил поэзию. Настала зима. И долгими морозными ночами я читал Элиота и Готфрида Бенна. Мы обменивались с ней строчками из стихотворений. В общем, устраивали поэтические перепалки.

Она писала мне, с кем и когда трахалась. А я ни с кем не трахался. Просто не мог. Другие женщины перестали меня интересовать. Как никогда, я ценил свою неприкосновенность. Для нее же существовали все вокруг. Не существовал – только я.

Она по-прежнему находилась на иждивении у этого длинноволосого музыканта.

Я как-то даже написал ей такое сообщение: «Женщины – пол декоративный».

Она дико взбесилась и обозвала меня дураком. Я ликовал.

Мне не с кем было обсуждать кино. Но, тем не менее, я не переставал его смотреть. Даже увлекся таким винтажем, как Годар и Трюффо. После ее настоятельных советов, конечно. Она всегда упрекала меня в том, что я не смотрю ее любимых режиссеров. Я же любил Линча, Кубрика и Тарантино.

Между прочим, до встречи со мной она даже не смотрела "Pulp Fiction".

А я до встречи с ней практически не плакал.

И вот в очередной раз я стоял на пороге ее московской квартиры.

Девушка на этот раз обзавелась машиной и псом. Ее собака тут же нассала в мою дорожную сумку, за что чуть скоропостижно не скончалась. Не очень люблю собак, честно говоря.

Ездить с ней в одной машине было очень забавно. Создавалось впечатление, что садишься не в машину, а в какую-то расстроенную музыкальную шкатулку. Там внутри все время что-то играло, ужасно искаженное и в дурном качестве. И манера ее езды слишком сильно зависела от настроения. Стоило ей заскучать, и она, кажется, вообще забывала, где находится – начинала ехать как-то рассеянно и неаккуратно, натыкалась на кочки, а могла вообще с пренебрежением отпустить руль. Приходилось в пути постоянно ее развлекать. А она была капризной слушательницей, часто перебивала меня словами: «Ты это уже говорил».

Вечером она потащила меня в киноклуб. Там был ее друг, с которым мы когда-то ужинали в японском ресторане.

Фильм был жутким трэшем, и мы с ее приятелем вышли на улицу – погреться на солнышке. Говорили о ней. Прежде всего, я выяснил: спят они или нет. Оказалось, что нет. Я начал дышать ровнее. Он, в свою очередь, выяснил то же самое.

Этот парень действительно хорошо к ней относился. Говорил, что Рамина такая умная, столько книжек прочитала и вообще сильно на него повлияла. Романтик, не иначе. Я-то знаю, какая она на самом деле дура. Кого я утешал на скамейке под своим домом в три часа ночи?

На следующий день она познакомила меня с тем самым мужчиной, в которого была по уши влюблена. Он приехал к ней на завтрак. И оказался на удивление симпатичным. Смотрел на нее бережно.

Раминочка варила для него кофе. Трогательная влюбленная женщина. Ни на минуту не спускала с него глаз. И вот, что я заметил! На него, на своего любимого, она смотрела не как обычно – сквозь. Она смотрела на него и думала о нем. Она действительно о нем думала. Причем – только о нем. Мне стало жутко. Малокровная предательница.

Я уехал. И через пару месяцев путем смс-переписки узнал, что они вместе отбыли в Лондон на пару недель. «Ну, да. Ну, да. Поезжайте!» - только и подумалось мне.

Оттуда она тоже прислала мне открытку. С Биг Беном. Не могла придумать, что-нибудь оригинальнее. И снова я представил, как они там трахаются. Но открытку я сохранил. Теперь она стоит у меня на лампе.

Мне все время страшно, что этот мужик ее там обижает. Хотя объективных причин так думать, у меня как будто нет. Просто интуиция. Уж слишком он циничен.

И все-таки, если он, не дай Бог, ее обидит, я не поленюсь и полезу на бабушкин чердак за двустволкой. И пристрелю его возле какого-нибудь Букингемского дворца.

«Я не отхожу от него ни на шаг. Прислушалась к твоему совету. Мы живем с ним в большом мыльном пузыре. Я боюсь, что он может лопнуть».

Я ответил:

«Лопнет, ну и х.. с ним».

Месяц мы не общались. Я страдал. А потом написал: «Как жизнь?»

«Как чудо, конечно», - был ее ответ.

Ну, что мне оставалось делать – только порадоваться за нее. Я искренне хотел.

Но так же искренне – не мог.

Я посмотрел фильм «На последнем дыхании» Годара. И обнаружил, что главная героиня дико напоминает мне ее.

«Ты – годаровская девушка!» - написал я ей.

«Ты – не первый, кто мне об этом говорит», - нескромно ответила она.

В результате я пересмотрел все его фильмы.

А еще я увлекся Трюффо. Шабролем и Эсташем. Короче, стал фанатом всей этой «новой волны».

Раминочка за меня радовалась и присылала названия все новых фильмов. А что мне еще оставалось вдали от нее? Только смотреть кино и заниматься онанизмом где попало. Даже в общественном транспорте по утрам. Я кончал по три раза на кожаное сидение старого автобуса, а представлял, что это ее живот.

Онанизм стал очень много для меня значить. Если бы в этом городе были секс-шопы, я бы сделался их завсегдатаем.

Смешно, но она как-то мне позвонила и сказала, что может прислать по почте коробку секс-стимуляторов. Она хотела, чтобы я ходил по городу и распространял их.

- Начнешь со своего офиса. Предложишь начальнику.

- Ты совсем чокнулась, Рамина?

В какой-то момент я даже задумался: а может, действительно, такой бизнес по мне?

Вот до чего доводят женщины обезумевших от любви мужчин.

"No women, no cry"

Это точно. Хотя я даже не могу с уверенностью сказать: любил ее или нет. Может, это и была любовь, но только из страха перерасти в ненависть.

Коллеги уже закопошились и начинают потихоньку собираться домой. Кретины.

Вы спросите: не мизантроп ли я?

«Да», - мой ответ.

И все-таки он ее мучает. Она уже начала на него жаловаться. Похоже, что изменяет или что-то в этом роде. Ну, где же мой дробовик?

Я метался весь вечер, как затравленный зверь. Это невозможно. На следующий день я купил билет на самолет и примчался к ней. На кухне за чашкой чая она немного меня успокоила. Сказала, что душил, но несильно.

- И как ты только такое позволила? Ты же была такой гордой, Рамина!

- Не знаю. Не спрашивай.

Мы просидели за чаем три долгих часа. Я заглянул в ее блуждающие глаза и понял, что она несчастна. Она снова глядела на мир – сквозь. Мне стало обидно за нее.

Этот мужик, которого она так любила, похоже, здорово обидел ее. А музыкант душит. Ну и что тут поделаешь?

- Пузырь лопнул, Рамина?

Она разрыдалась у меня на коленях. Пока она спала, я чуть не набросился на нее. Животное, подумаешь ты, читатель? Но что мне еще оставалось делать в тот момент? Я любил эту женщину. Любил больше жизни. А она была бесконечно от меня далека.

Я прожил у нее почти полгода. Мы снова смотрели вместе кино, слушали музыку и гуляли под дождем. И снова я был счастлив. Не знаю, как она, но я жил в мыльном пузыре, культивируя самообман и мимикрию.

Нет. Она меня не любила. Я был ее единомышленником, соратником, кем угодно, но нет – она меня не любила.

Однажды я проснулся рядом с ней, посмотрел на ее веснушчатый нос и как-то неожиданно для себя понял, что мне рядом с ней не место, на этом диване я просто кажусь чужеродным элементом, роль евнуха мне стала претить – тогда я собрал свой скромный чемодан и уехал.

Короче, мой пузырь тоже лопнул. На то они и пузыри, чтобы лопаться.

Я как-то сидел в городском саду на парапете и увидел, как ребенок усердно выдувает мыльные пузыри. Один за другим. И все летят в мою сторону. Мне стало паршиво. Его пузыри почти не лопались.

А мой лопнул. И так быстро.

Она долго не писала. Я тоже молчал. Нам нечего было сказать друг другу. Но мне по-прежнему ее не хватало. И я по-прежнему занимался онанизмом с ее прелестным именем на устах.

Наконец от нее пришло сообщение: «Как жизнь?»

И снова я ответил ей: «Как чудо».

Это было чем-то вроде пароля, заменявшего: все х..во.

Вскоре она посетила меня в глуши забытого селенья. «Зачем?» - спрашиваю я провидение.

Как только я пытаюсь забыть эту женщину, она тут же предстает передо мной во всей своей страшной прелести.

И снова мы не расставались неделю.

- Зачем ты уехал?

- Чтобы быть от тебя подальше.

Ей было плохо - и она возвращалась. Ее боль становилась, таким образом, моей радостью. Это были странные отношения.

Она делала со мной все, что хотела. Мы даже снова встретили рассвет на берегу моря, вдыхая гнилье отлива. Она читала свои новые стихи. В них было много отчаяния.

- Я сейчас начала роман. Одна глава посвящена тебе, мой милый.

Мне было приятно. Чего уж там, я был польщен.

На моих глазах она начала свой литературный труд. Мы сидели в кофейне, и она, уткнувшись в свой ноутбук, что-то упорно печатала. Я смотрел на нее и любовался. Женщина за работой - что может быть прекраснее? Я даже гордился ею.

Но вот она уехала, и я снова остался один. Даже не знаю, светла ли моя печаль? Скорее, нет.

Новый год мы встретили вместе. На вершине Кавказских гор. Курили марихуану. Она заставляла меня слушать джаз. Я никогда не любил джаз. Но она заставила меня - его полюбить.

С ней я узнал, что море – синее. А трава – зеленая.

До этого я даже не подозревал об этом. Она учила меня замечать какие-то детали – как падает свет или лежит песок, что птица делает на ветке. Такие находки назывались «арлекинами». Их нужно было тщательно разглядывать, а потом долго хранить в памяти.

Тогда мы в первый раз занимались сексом. И я был на седьмом небе.

Но с ее стороны ничего подобного не происходило. Для нее это было каким-то дружеским сексом – из жалости, из сентиментальности, уж не знаю – акт милосердия, может быть. Я помню, что мыл потом кофейные чашки, а она понуро сидела на кухне – абсолютно разбитая, чуть не плача.

И снова - страдания. И снова - бессонные ночи, судороги на простынях, бессильные попытки повторить чужой силуэт. Настороженное ухо – не стоит ли там кто-нибудь, за окном?

Из-за нее я стал невротиком. Даже обратился к психиатру. Тот посмотрел на меня с сожаление и сказал: «Это психоз». Еще он велел жевать корень валерианы перед сном.

Я не жую.

Вот так, милая Раминочка. Пью теперь успокоительный чай и перебираю четки, сидя в рваном кресле. Врачи запретили мне даже сигареты. Тебя и сигареты. От последнего, как ты понимаешь, отказаться гораздо легче. Но ты же, конечно, понимаешь? Ты же всегда была умной девочкой. Мне 26. И я уже изнасилован психиатрией. Что ждет меня дальше? В этой большой Жизни Без Тебя.

Мои прогнозы неутешительны. Я скромный продавец сантехники в провинциальном городе. У меня парализованная бабушка, и это единственное, за что я несу в жизни ответственность. По выходным я протираю лицо одеколоном, надеваю белую рубашку и выхожу на главную улицу. Хожу взад-вперед. Но если раньше у меня был шанс там встретить тебя – то сейчас и этого не осталось. Понимаешь, теперь, если где-то в небе падает самолет – для меня это событие. Не знаю, что делать. Может, мне повеситься?

Что ты скажешь на это, Рамина? Молчишь? Ну, почему же? Ты должна это как-то прокомментировать. Или тебе все равно? Киваешь головой? Все равно, значит. Ну, тогда я буду вынужден тебя застрелить. А впрочем, не стоит. Тебя же все равно придушит какой-нибудь мужик.

А в чем я, собственно, тебя упрекаю? Ты же не виновата в том, что меня угораздило так полюбить тебя. Ты-то в чем виноват, мой падший ангел. Распутная женщина, ты только изображаешь порок.

Сейчас, когда я все это говорю, мне становится как будто бы легче. Ты была права, слово обладает чудесной силой. «Врачует песнопенье дух». Я дошел уже до того, что цитирую Баратынского, моя родная. Ты должна это оценить. Все твоими нежными стараниями. Ты приучила меня к поэзии и к птицам на ветке. Приказала собирать «арлекинов», а сама носишь светлые платья в окружении сволочей.

Если бы я только знал, зачем Господь послал мне эти страдания? Зачем сначала поместил меня в мыльный пузырь, а потом изгнал из него? Вам эта история ничего не напоминает, любезный читатель? Вот и мне тоже чудится в ней что-то до боли знакомое.

И снова мобильный телефон вибрирует под моей холодной рукой. Что скажешь мне на этот раз, любимая?

«Ты где? Надо срочно пересечься».

Сердце начало отбивать трещотку. На лбу выступил пот. Где ты? И что так срочно тебе надо со мной обсудить

Мы встретились в той самой чайной, где были вместе в первый раз. И снова ты запиваешь зеленым чаем мед с клюквой. А я пью жареный мате. У нас обоих оскомина от восточных сластей.

Ты смотришь на меня пронзительно и даже нежно. В твоих глазах мольба.

- Давай все бросим и уедем в глухую деревню?

Я был ошеломлен, как никогда в жизни. Сидел и обдумывал сказанное. С ней – в глухую деревню. Там мы будем заниматься среди диких осин сексом. И я снова пойму, что совершенно ей не нужен, что все это – от тоски и безысходности. И снова мой пузырь лопнет.

Нет. Этого я не перенесу.

- С чего вдруг, Рамина, я должен бросать все и мчаться с тобой на седьмое небо? Нет. Я этого не сделаю. Еще год назад - сделал бы. А теперь – нет. Ты должна отдавать себе в этом отчет, дорогая.

- Но тогда я умру.

- Не нужно драм, любимая. Я тебе просто не верю. Уже – не верю.

Ты скажешь, я был жесток, читатель? Ну, а как я, по-твоему, должен был поступить? Бросить все и умчаться с ней в море? И сколько бы продлился этот рай в лодке? Думаю, что недолго. А что потом? Лезть на бабушкин чердак и стреляться? Нет. Мне только 26. Я еще хочу жить. Я уеду в деревню, но только с любимой женой, которая будет разливать парное молоко в глиняные чашки и рожать каждый год по ребенку. А с ней? Нет, увольте. Уехать с ней - значит обречь себя потом на вечные страдания. Я не хочу этого. Видит Бог, не хочу. Мы – не дети райка. Мы тайные эгоисты, что трепетно пекутся о своей безопасности. Мы охраняем свою приватность и любим, по сути, только себя.

Так мы чуть не расстались с ней. На прощание я сказал:

- Полюби человека и не отходи от него ни на шаг.

Она ответила:

- Мой шар давно лопнул. Другого – не будет.

Мне стало ее безмерно жалко. Я понял, что она еще более несчастное существо, чем я. Я увидел страдание в ее блуждающих глазах и понял, что от такого страдания она действительно может умереть.

Ну, что мне оставалось делать? Я обнял ее, и она расплакалась. Она рыдала, как зверь, подбитый стрелой. Никогда в жизни мое сердце не сострадало так, как в этот момент. Но осколок от этой стрелы мне вытащить было не под силу. Я не хирург.

Зачем на долю человека выпадают такие страдания? Зачем? Кто сможет ответить на этот вопрос? Я не знал ответа. Она тоже. Я стоял под дождем ее горячих слез. Мое сердце разрывалось от любви. И мы оба задавали один и тот же вопрос, глядя наверх: «Зачем все это?»

В тот вечер мы смотрели кино и ели жареную картошку. Она сидела в кресле, поджав ноги, с полотенцем на голове. А я валялся подле нее, ускользающей. Верный паж с китайским веером. Услужливый арапчонок.

А ночью мы спали в одной кровати. Но любовью не занимались. Мы оба завязали с этим. По разным причинам. Я из страха. Она?

Конечно, из отвращения.

Утром я жарил для нас омлет с овощами и напевал песенку Боба Дилана. Я даже не пошел на работу. Весь вечер мы провели в городском саду. Это был лучший вечер в моей жизни. Я кормил ее мороженым. А она сдувала с моей головы тополиный пух.

Нежность. Нами обоими овладела нежность. Бальзак писал, что: «Человеческие отношения состоят из трех фаз: первая – страсть, вторая – нежность и третья – скука».

Вот так, неожиданно для себя, миновав первую, мы сразу оказались на второй стадии отношений. Но были ли мы в тот момент людьми? Я не знаю ответа на этот вопрос.

Сейчас из офиса уже почти все ушли. Я открыл окно. И вдохнул чистого воздуха.

И вот она в очередной раз уехала. Сколько уже было в наших отношениях этих расставаний? Первое случилось, когда я подарил ей гайку. Эта гайка до сих пор безнадежно прокручивается в моей голове.

Но постепенно с моей стороны страсть действительно уходит. Может быть, помогли успокоительные чаи? Ее образ постепенно стирается из памяти. Я даже ощущаю этот процесс физически. Мне не больно – скорее легко. Я как будто освобождаюсь от безысходности. Осталась только безмерная нежность, что, как я полагаю, гораздо тоньше. Страсть – животное чувство. Нежность – небесное.

А диски, которые она мне привезла из Нью-Йорка, я часто слушаю. Слушаю и вспоминаю ее блуждающие глаза.

Я по-прежнему читаю на ночь стихи, обожаю «новую волну» и думаю о том буйке в Сиамском заливе. Иногда она приезжает в наш город, и мы, конечно, встречаемся. Я не могу себе в этом отказать. Бродим под дождем. Она так и не научилась пользоваться зонтом. А однажды она на моих глазах разбила его об асфальт. Металлические спицы рассыпались на дороге.

Но теперь она стала серьезнее. Даже дописала свой роман. Собирается его издавать. Нашелся смельчак-издатель. Хотелось бы мне на него посмотреть. Я прошу, чтобы она дала мне почитать рукопись. Там ведь даже есть глава, посвященная мне. Но она пока ни в какую. Упрямится.

Недавно она сообщила, что беременна. Я не спал всю ночь. Я не могу сказать, что мне стало плохо. Нет, прежде всего, мною обуял страх. Ведь она сама еще ребенок, а уже носит чужого младенца под сердцем – оскверненная.

И кто счастливый отец? Но это уже, конечно, не мой вопрос.

И все же часто я говорю с ней во сне. Мы сидим на седьмом небе и обсуждаем Годара. Она грызет ногти. А я ругаю ее за это.

Мой врач на днях сказал, что мне стало намного лучше – даже цвет лица изменился. А я пришел домой и попробовал повеситься. Но у меня ничего не получилось. Не хватило смелости. Мне казалось, что придет смерть, у которой будут ее глаза. Но смерть и на этот раз обошла меня стороной. Она сказала: «Еще не время, милый».

Такая нежная смерть.

Зато время моего рабочего дня, наконец, подошло к концу. Сейчас я выключу компьютер и пойду бродить взад-вперед. Можно прийти к нашему месту у маяка – забросить в воду камушек, а потом смотреть, как он быстро тонет. Мне же приказано – собирать «арлекинов» и наблюдать elementa. С этим я, конечно, справлюсь.

А она пусть и дальше ходит в светлых платьях среди сволочей.